ИСТИНА

За свою многовековую историю Япония не раз обращалась к опыту соседнего Китая в поисках образцов при строительстве государственных институтов, идеологических оснований, широко заимствовала достижения китайской культуры. Не была исключением в этом плане и Япония токугавская, которая при строительстве государства баку-хан («сёгунат – княжества») и реорганизации общества стремилась опереться на опыт государственного строительства Срединного царства и конфуцианскую мысль, многие столетия занимавшую центральное место в государственной идеологии китайских империй. Влияние конфуцианской мысли явственно прослеживается в важнейших нормативных документах сёгуната Токугава (1603 – 1867). Даже самые первые строки самой первой статьи «Княжеского кодекса» («Букэ сёхатто», 1-я редакция – 1615 г.), предписывающие воину «все свои силы… устремлять на изучение гражданских наук (яп. бун) и военного дела (яп. бу), на познание пути лука и коня (бун-бу кю-ба-но мити 文武弓馬之道)», отсылают к «Луньюй», где Цзы-гун, отвечая на вопрос вэйского вельможи Гун-сунь Чао о том, где учился Конфуций, говорит: «Путь, завещанный царями Просвещенным и Воинственным (Вэнь-У чжи дао, 文武之道), не затерялся на земле и находится среди людей (перевод И.И. Семененко)». Японские ученые эпохи Токугава приложили немало усилий, чтобы освоить и адаптировать к нуждам Японии достижения конфуцианской мысли. При этом к ним довольно рано пришло осознание того, что государственное устройство, организация общества, исторический опыт Японии и Китая столь различны, что простой перенос китайской идеологии на японскую почву невозможен. Не случайно в середине XVII столетия Ямага Соко (1622 – 1685), один из наиболее влиятельных японских конфуцианских ученых, военных теоретиков и идеологов самурайства той эпохи, констатировал, что «обычаи наши отличаются [от китайских], и времена теперь иные». Осознание этого факта подтолкнуло японских конфуцианцев к созданию различных интерпретаций конфуцианского учения, более отвечающих условиям и нуждам японского общества. В XVII столетии акцент в них чаще делался на необходимости «окультуривания» самурайства, привития самураям «гражданских добродетелей» (бунтоку 文徳). И 5-й сёгун династии Токугава – Цунаёси (на посту в 1680 – 1709 гг.), стремившийся стать подлинным в конфуцианском понимании правителем, особо гордился проведением «политики гражданского – культурного правления» (бундзи сэйдзи 文治政治). Однако кризисные явления в системе баку-хан, проявившиеся на рубеже XVII – XVIII вв., деградация самурайства, упадок воинского духа среди самураев, снижение их воинской подготовленности вскоре подтолкнули японскую правящую элиту к проведению масштабных реформ, а идеологов самурайства – к созданию более «милитаристских» интерпретаций конфуцианства, адресованных воинам. Эта тенденция особенно ярко проявилась в правление 8-го сёгуна династии Токугава – Ёсимунэ (на посту в 1716 – 1745 гг.). Именно в правление Ёсимунэ на этом историческом фоне высокопоставленный вассал княжества Хиросаки, внук Ямага Соко и специалист по школе военной науки Ямага-рю Цугару Масаката (津軽正方, 1682 – 1729) создал и представил своему сюзерену трактат под названием «Будзи тэйё» («Главные положения воинского правления», 「武治提要」), в котором предложил оригинальную «милитаристскую» трактовку конфуцианских добродетелей и дал ряд советов по коррекции управления княжеством Хиросаки. В докладе на материале «Будзи тэйё» рассматривается предложенная Цугару Масаката интерпретация «воинских добродетелей» (бутоку 武徳) – идейно-нравственных оснований противопоставленного «царственному правлению» (одзи 王治) «воинского правления» (будзи 武治), необходимого, по мысли автора, такой «воинской стране» (букоку 武国), как Япония.